Уильям Р. Форстчен 
Спуск к Океану

— Когда я смотрю на вас сегодня, я вижу не только обещание будущего, но также души всех тех, кто отдал всю свою преданность без остатка, чтобы мы смогли находиться здесь и праздновать этот день.
Президент Республики, Эндрю Лоуренс Кин, взял на минуту паузу. Его пристальный взгляд окинул публику, ряды новых курсантов, выпускающихся из академии, членов их семей, и тысячи людей, которые собрались, чтобы отпраздновать с ними.
В толпе, он видел немногих выживших, старых товарищей столь многих ожесточенных битв. Некоторые кивнули, заметив его взгляд, другие застыли по стойке смирно, несколько из них отдали честь, когда их бывший командир посмотрел в их сторону.
«Боже, мы действительно постарели?» задумался он. «Разве это было не только вчера, когда мы пришли в этот мир? Разве это было не только вчера, когда на этих равнинах позади Суздаля мы муштровали нашу новую армию, готовясь к нашей первой битве?»
Товарищи его молодости ушли, и было трудно смириться, что его также несло по течению к ним. Уже и они были историей былого, воспоминания увядали, бледнели, подергивались дымкой, становясь бесцветными.
Он уловил мимолетный взгляд старины Пэта О’Дональда, кобура которого уже давным-давно покинула ремень; он ушел в отставку и теперь стал популярным сенатором. Он сидел с другими высокопоставленными лицами: Уильям Вебстер — в который раз секретарь казначейства; председатель Верховного суда Касмир; Гейтс — издатель сети газет; Варинна Фергюсон — президент технического колледжа — все они постарели. Другие ушли навсегда, пересекая реку, чтобы присоединиться к товарищам, совершившим свое последнее путешествие много лет назад. Калин умер, так же как и Эмил, который, казалось, будет жить вечно, но и он отправился в заключительный сон всего лишь перед этой зимой.
Все же, в эту секунду, он видел их такими, какими они были много лет назад, солдат из его армии, Майна, Фергюсон, Мэлади, Шовалтер, Уотли и Киндред. И позади них сотни тысяч погибших за то, чтобы создать Республику, дать им благословенные дни мира, который длился в течение двадцати лет.
Внезапно он осознал, что не продолжил свою речь, но публика была вежливой. Они знали, что он ощущает в этот момент, и он видел немало тех, кто опустил голову и вытирал слезы с глаз.
Мальчики, заканчивающие морскую и армейскую академии — а они по-прежнему выглядели как мальчики — терпеливо ожидали, смотря на него, и он улыбнулся.
— У меня есть всего две вещи, которые я скажу вам сегодня.
Он взял паузу, на этот раз он с эффектной демонстрацией вышел из-за трибуны и указал на флаг Республики своей единственной рукой.
— Любите свободу. Любите ее больше чем все остальное в этом мире. Существует только одно из двух состояний в этой жизни: либо ты свободен, либо ты раб. Мы, ваши родители, сражались в войне несравнимой ни с какой-либо другой. Она велась не на завоевание. Она шла не за власть. У нее была одна единственная цель — сделать нас свободными, сделать свободными вас, наших детей, которые еще не были рождены.
— Так любите эту свободу, как вы любите ваших матерей, ваших отцов, и семьи, которые будут у вас однажды. Делайте так, и эта Республика выдержит испытание временем.
— Вторая вещь, о концепции Республики и отношения между правительством и свободными гражданами, которые вечно должны быть начеку, и разъяснение этого займет по меньшей мере час.
Он увидел немало курсантов, неловко помявшихся, пытающихся остаться вежливыми, поскольку день был жаркий, и их форменная одежда делала его еще хуже. Он улыбнулся.
— Но ваши семьи ждут вас на проводы, перед тем как вы отправитесь в расположение частей, и, откровенно говоря, за все мои годы я слышал слишком много тягучих речей, да и сам выдал не одну. Так что, я разрешаю вам уйти. Давайте закончим эту церемонию и немного повеселимся.
Раздались вежливые смешки, а несколько стариков-ветеранов прокричали, чтобы он шел на трибуну и говорил столько, сколько захочет. Он поднял руку и махнул им прекратить, а затем сошел с трибуны. Восторженный рев и аплодисменты вырвались со стороны кадетов-выпускников, и громовые овации поднялись со всего зала. Оркестр, сидящий на приподнятом подиуме позади него, встал и начал играть национальный гимн, «Боевой Гимн Республики». Через несколько секунд тысячи собравшихся подхватили его.
Эндрю посмотрел на Кэтлин, взял ее руку в свою ладонь и стиснул. Эти слова, неважно сколько раз они были спеты, всегда врезались в его душу…
— Я видел Его в сигнальных кострах сотни окружающих лагерей…
«Сигнальные костры… тугарские бивачные костры; разбившие лагерь на этом самом месте за пределами города», думал он, вспоминая жестокий холод той зимы и осаду.
— В рядах полированной стали…
Атака у Испании, хлынувшая с высот, с примкнутыми штыками — последний, отчаянный выпад, который принес нас к победе.
Он склонил голову. Последний куплет всегда заставлял его заплакать.
— Как Он умер, чтобы сделать людей святыми, позвольте нам умереть, чтобы сделать людей свободными…
Эхо последнего рефрена угасло, и хотя официальным языком Республики теперь был английский, многие пели на своих родных языках: русском, латыни, китайском, японском, греческом, валлийском, гэльском, старонорвежском и дюжине других языков, используемых в пятнадцати штатах Республики.
Когда обычай был соблюден, когда последние слова унесло прочь, курсанты разразились весельем, шляпы полетели в воздух; черные полевые шляпы пехоты, белые фуражки моряков и небесно-голубые воздушного корпуса.
Он посмотрел на Кэтлин. Не утаиваемые слезы текли у обоих, для них это была не просто еще одна государственная церемония. Она прижалась к его плечу.
— Дом будет пустым сегодня ночью, — прошептала она.
— Это произошло с тех пор, как он ушел в академию.
— Не по настоящему, Эндрю. Он был дома на каникулах, проводил выходные. Мы знали где он находился… — Ее голос сошел на нет.
— Когда-нибудь мы должны отпустить.
Она ничего сказала, и он прижал ее сильнее.
Мэдисон, их старшая дочь, была замужем и жила в Риме, где расположился железнодорожный инженерный корпус ее мужа. Другие — он старался не думать о них слишком долго. Близнецы умерли семь лет назад в эпидемии брюшного тифа, а следующей весной юного Ганса забрала чахотка.
Абрахам был последним из их детей, родился осенью после окончания войны, и он вырос слишком быстро. Эндрю видел как он пробирается через толпу, которая столпилась вокруг трибуны для выступлений. Он обнимал рукой своего ближайшего друга, Шона О’Дональда, одетый в небесно-голубую униформу только что облеченного полномочиями пилота.
Эндрю быстро утер слезы, и Кэтлин, заставив себя улыбнуться, подошла, чтобы обнять его. Мальчики остановились, усмехнулись, и оба взяли под козырьки, отдавая честь президенту. Эндрю надел цилиндр, и ответил на салют. Шляпа, на самом деле целый церемониальный аксессуар президентства в этом мире, заставляла его чувствовать себя весьма смущенным. Старина Калин был первым, кто внедрил цилиндр, черный пиджак, бакенбарды до подбородка как у легендарного Линкольна, и навечно впечатал в разум населения, что президенту полагается это носить. В первый срок в качестве президента, Эндрю скрепя сердце принял это.
Согласно положению Конституции — президент мог служить только один шестилетний срок, и в течение двенадцати лет он был вне политики, хотя и согласился занять должность в Верховном суде и, в то же самое время, он вернулся к своей первой профессии — университетский профессор.
Однако, Чинский кризис, заставил его вернуться на политическую арену. Чины создали нечто, чего он всегда надеялся избежать, политическую партию, основанную на мощи одной этнической группы, катастрофическое развитие для нации, он мечтал каким-то образом объединить их вместе в единое целое, которое игнорировало национальное происхождение и расу.
При написании Конституции он (и никто бы не допустил, что это было преднамеренно) не оставил каких-либо ограничений против непоследовательных сроков, и благодаря этому снова баллотировался на пост президента. Чины организовали оппозицию, но все остальные штаты объединились в поддержку Кина и это стало решающим. За первые сто дней работы он протолкнул дюжины законопроектов и ряд конституционных поправок, ключевой из которых было введение навсегда английского в качестве официального языка государства. Аргумент был прост: из всех боевых частей, солдаты 35-го Мэнского полка и 44-й Нью-йоркской батареи, которые не входили ни в какую конкретную группу, сражались, чтобы освободить всех людей. Английский язык был компромиссом, который не предпочитал ни один штат Республики над другими.
Он выдержал это, охладил кризис, и, в сочетании с бурным экономическим ростом, в настоящее время Республика процветала.
Кэтлин шагнула мимо него, обнимая Абрахама. Мальчик, снисходительно улыбаясь, посмотрел на Эндрю. Он понимал, что его мать никогда не согласится с тем, что он уже вырос.
Он видел Кэтлин в белом цвете лица мальчика, в слабом рыжем оттенке в волосах, но он видел в мальчике и свои собственные глаза, бледно-голубые, зато глубокие и наполненные энергией.
Шон О’Дональд стоял за его спиной, такой непохожий на своего отца, так много от матери римлянки; высокий, стройный, темные глаза, черные как смоль волосы. Так же похож на свою мать и в душе; тихий, замкнутый, великолепный ум. Трудно было поверить, что здесь находился сын драчливого артиллериста Пэта О’Дональда.
Пэт подошел сзади к парням и хлопнул их обоих по плечам. — Поздравляю, мои мальчики, — сказал он голосом наполненным эмоциями.
Он тяжело дышал, нездоровый румянец на лице ярко-красного цвета из-за полуденной жары, и, несомненно, из-за «глотка жестокости», как он выражался, которое все больше и больше влияло на его жизнь. На протяжении всей войны Пэт упивался напряжением битвы, но после смерти Ганса, казалось, что что-то ускользнуло. Как и многие ветераны, он увидел больше, чем любой человек мог бы вытерпеть и вынес слишком много тягот и это его терзало.
Шон напрягся и повернулся к отцу. — Доброе утро, сэр, и благодарю вас.
Эндрю на секунду поймал взгляд Пэта. Казалось, что он хотел обнять мальчика, но вместо этого просто протянул свою мускулистую руку, которую Шон взял, подержал секунду, и отпустил.
Абрахам наконец-то освободился от полных слез объятий матери, отступил назад и улыбнулся.
Еще двое свежеиспеченных офицера подошли к ним и Эндрю повернулся, чтобы приветствовать их.
— Отец, — заявил Абрахам, — представляю двух моих друзей, офицер летного состава Адам Росович и офицер летного состава Ричард Кромвель.
Два офицера встали по стойке смирно и отдали честь. Эндрю вернул салют, его старая военная выправка по-прежнему была с ним, а затем протянул руку.
Адама он смутно знал в лицо, Кромвель вызвал разногласия, которые окружали его поступление в Военно-морскую академию. Его отец, в конце концов, был главным предателем войны; раздутый злодей во многих мелодрамах, так популярных сейчас в театрах. Он был старше большинства курсантов на пять лет, его мать — рабыня мерков, была их тех, кто пережил убойные ямы и истребления, которые уничтожили большую часть карфагенян, когда войны закончились.
Когда Кромвель представил себя приемной комиссии, претендуя в качестве сына ветерана исконного янки, пришедшего в этот мир, это вызвало бурю возмущений и он, сначала, получил отказ. Тогда Эндрю прямо вмешался, создав специальное постановление, что любой сын янки может претендовать на прием, если он прошел комиссию по здоровью.
Он посмотрел в глаза Кромвеля, он ни разу не встречался с ним, и в этот момент судил о своем решении. Кромвель смотрел в ответ непоколебимо, и он почувствовал, что горькие годы выживания в качестве раба породили прочность в молодом человеке, которая теперь присутствовала лишь в немногих в этом поколении, выросшем в мире без войн.
Он был почти такого же роста в шесть футов и четыре дюйма, как и Эндрю и был стройным, по существу выглядя худым, что было явным признаком недоедания, которым он страдал, когда рос ребенком рабом во вражеском лагере. Но было очевидно, что он был крепким, его жилистое туловище выглядело подтянутым и сильным. Его левую щеку отмечал бледный шрам, который разрезал ее от уха до уголка рта, скорее всего результат удара хлыста или кинжала, и Эндрю подозревал, что если молодой человек снимет мундир, то откроется его тело, испещренное такими же шрамами.
Миллионы чинов и карфагенян пострадали таким образом, когда орды остановились и прекратили свою вечную миграцию, чтобы сражаться с Республикой, превращая людей этих двух стран в рабов и источник пищи. То, что какие-то дети того поколения выжили было чудом. Когда мерки покидали Карфаген, они систематически уничтожили более миллиона человек. Кромвель был лишь одним из нескольких тысяч детей, которые выжили в том кошмаре.
Его хватка была крепкой. Он заколебался на секунду, а затем, наконец, заговорил.
— Г-н Президент, благодарю Вас за вмешательство в моих интересах.
— Не благодарите меня, Кромвель. Хотя некоторым плевать на имя, которое вы носите, я скажу, что я знал вашего отца и верю докладам, что в свои последние мгновения он изменил отношение и умер, служа Республике. Я думаю, что мы сделали правильный выбор, сделав ставку на тебя, сынок. Просто докажи нашу правоту.
Кромвель торжественно кивнул в знак благодарности, его мрачные черты вновь показали прочность, что, как почувствовал Эндрю, может быть опасным в бою.
— Отец, мы получили приказы. Мы отправляемся сегодня вечером, и мы вроде как хотим… — голос Абрахама затих.
Эндрю посмотрел на сына. Такой контраст, подумал он, между его собственным мальчиком и Кромвелем. Абрахам, родившийся после войны, знал лишь мир и видел старый конфликт в туманном, романтическом свете. Кромвель был достаточно взрослым, чтобы знать разницу, и был вылеплен этими знаниями. Эндрю задумался о том, как его мальчик будет выглядеть через год, и почувствовал внезапный укол страха.
Что-то происходило, за пределами их освоенного мира, и все его старые инстинкты подсказывали ему, что на горизонте идет шторм. Он боялся, что вскоре он накроет их и возможно сметет с лица земли его сына.
Абрахам ожидал ответ, и Эндрю заставил себя улыбнуться.
— Я знаю, отправляйтесь в «Мышь» на сколько-нибудь.
«Ревущая Мышь» была таверной в ведении одного из племянников экс-президента Калинки, легендарным пристанищем среди курсантов. Это место было предположительно строго запретным, пока они находились в академии, но оно бы давно обанкротилось, если бы это правило соблюдалось.
— Ваши назначения? — спросил Эндрю.
— Вы знаете, куда я отправляюсь, и, сэр, это беспокоит меня, — заявил Абрахам.
— Приказы должны быть исполнены, нравится ли тебе это или нет, — с притворной строгостью сказал Эндрю. — Тот факт, что ты назначен в штаб генерала Готорна, не имеет ничего общего с политикой. Ты попал в лучшую пятерку в своем классе, это обычная штатная вакансия, поэтому нет смысла говорить о нем.
Это была откровенная ложь, но после всех лет службы, он чувствовал, что имеет право на то, чтобы его единственный оставшийся в живых сын был в безопасности на некоторое время.
Абрахам оглянулся на друзей, очевидно, слегка с облегчением из-за заявления отца, который показал, что он не пытался вытянуть для него такое лакомое назначение.
— А остальные? — спросил Эндрю.
— Офицером воздушной разведки на «Геттисберг», — ответил Кромвель.
— Комитет по разработке морской артиллерии, — ответил Росович, со слабой ноткой разочарования в голосе.
— Вы не выглядите счастливым, лейтенант, — сказал Эндрю с улыбкой.
— Ну что вы, сэр, это не так.
Это была явная ложь.
— Он хотел назначение в полевую артиллерию, — вмешался Абрахам, и Эндрю почувствовал, что его сын играл в небольшую игру. Скорее всего, Адам надавил на него, чтобы попытаться в последнюю минуту изменить назначения.
— Г-н Росович, если вы были отобраны в Комитет по развитию, то это, несомненно, потому, что профессор Фергюссон попросила за вас. Я предполагаю, что вы были среди лучших в вашем классе в летном инженерном искусстве.
Адам нехотя кивнул головой. — Да, сэр, это так.
— Тогда самой лучшей службой, которую вы можете совершить для Республики — принять это назначение. Не волнуйтесь, в дальнейшем у вас будет много шансов для попадания в летную эскадрилью.
Адам вежливо улыбнулся, его маневр очевидно провалился.
Шон О’Дональд, который тихо стоял в стороне, наконец, заговорил. — Офицер воздушной разведки на «Геттисберг» также, сэр, — заявил он.
Пэт с тревогой посмотрел на Эндрю, и в этом проблеске был едва различимый признак того, что Пэт предпочел бы нечто гораздо безопаснее.
— Они должны высоко ценить ваши способности, чтобы определить вас на наш новейший бронированный крейсер военно-морского флота.
— Я просился на него, сэр.
Эндрю кивнул, ничего не говоря.
Он посмотрел на четверку молодых офицеров, все они наполнены такими надеждами и энтузиазмом в этот день, все выглядят настолько правильными и элегантными в своих мундирах. В толпе, собравшейся под платформой, он увидел немало терпеливо ожидающих девушек, пристальные взгляды которых остановились на выбранных ими ухажерах. Он улыбнулся про себя, интересно, как долго товарищи на самом деле останутся вместе в «Мыши», прежде чем тайно отправятся на финальное, краткое свидание. Все они должны были отправиться за пределы столицы сегодня. Это была еще одна традиция службы, отправлять новых курсантов в выпускной день, и он полагал, что некоторые дадут обещания жениться, как только первые шесть месяцев их периода службы истекут. Он тихо молился, чтобы они все еще были бы живы, чтобы сдержать эти обещания.
— Идите, мальчики. Абрахам, мы с твоей матерью увидим тебя позже на станции.
Четыре товарища, снова с улыбкой отдали честь, повернулись, спрыгнули с платформы и исчезли в толпе. Мысли Эндрю вернулись к текущим делам. Его ждали другие обязанности, конгрессмен из Константинополя, продажный до мозга костей, искал очередную работу в правительстве для «племянника». И Отец Касмир, теперь член Верховного суда, хотел в который раз поспорить о Предложении Минга. Позади них, Эндрю мог представить себе всех других соискателей: политики, прихлебатели, критики и фальшивые воспеватели.
«Итак, сейчас я выгляжу словно Линкольн», подумал он, рассеянно вытягивая руку и прикасаясь к седовласым бакенбардам, которые Кэтлин, наедине, продолжала угрожать остричь, пока он спит. Когда он посмотрел на нее, его охватила вспышка гордости и любви, она уже овладела собой. Она повернулась так, чтобы отвлечь сенатора, который, как она знала, вызывал у Эндрю раздражение, очаровывая мужчину комплиментами о его слишком молодой жене.
Пэт протиснулся ближе.
— Временами я хочу, чтобы мы могли стереть все эти годы, вернуться в нашу фронтовую палатку, и разделить бутылку с Эмилем и Гансом.
— Старые деньки ушли, Пэт. Сейчас новая эра.
— О, да, я знаю, Эндрю, дорогой, я знаю. Просто трудно поверить, как все быстро изменилось.
— Твой парень выглядит соответствующим требованиям. Он добьется успеха.
Пэт опустил голову, и явственно слышимый вздох вырвался из него.
— Он никогда не заинтересуется мной, ты мог видеть это сегодня. Я пытался загладить свою вину, я пытался.
Эндрю молчал — а что можно было сказать? Мальчик, как и Абрахам, родился осенью после окончания войны, его мать римская аристократка, племянница старого Проконсула Марка. И Пэт на ней так и не женился. Эндрю, Эмил и все друзья Пэта пытались толкать его в этом вопросе, но он смеялся, потом вздыхал и говорил, что он никогда не сможет быть на привязи, и Ливия, его милая, это понимает.
И все же она дала мальчику фамилию отца, вырастила его с любовью, и ждала солдата, которого она любила, надеясь, что однажды он признает правду об их союзе. Она умерла в ожидании. Только тогда Пэт понял свою ошибку, но уже было слишком поздно. И хотя теперь мальчик признавал отца, никакой любви не было.
Пэт задумчиво наблюдал за тем, как его сын присоединился к остальным, исчезая в толпе.
— Пэт, позже мы должны поговорить.
— О чем?
— Я не хочу, чтобы что-то из этого просочилось, но мне нужно знать твое мнение о последних событиях.
Три события, не связанные на первый взгляд, произошли в прошлом месяце, и только он был посвящен во все из них. Первые новости принес Готорн; отклонение замеченное неделей назад у ничем не прославившейся заставы, прозванной «Мост Тамиры», где разразилась перестрелка между кавалерией и бандой конных бантагов. У одного из мертвых бантагов нашли револьвер. Это был не старый осколок Великой войны, а современное оружие; на самом деле, лучше, чем что-либо из того, что Республика могла произвести.
Вторым был политический вопрос: еще одна вспышка движения Хинг Ша в Чине, призывающему к отделению от Республики и отказу от договора с бантагами. Раздражающее безумие, которому придется отдать еще больше времени и сил, чтобы попытаться удержать расширяющуюся Республику вместе и сохранить ее от раскола на соперничающие государства.
Однако именно третье событие беспокоило его больше всего. Он ловил себя на мыслях о нем, даже когда выступал на трибуне сегодня, в день, который, как предполагалось, являлся днем счастья и гордости. Курьер, доставивший запечатанную депешу от генерала Булфинча, штаб которого находился ниже Константинополя, главной базе Республиканского флота в Великом Южном море, прибыл всего за несколько минут до того, как он сегодня утром покинул Белый дом.
Торговое судно, о котором все думали, что оно погибло в шторме два месяца назад, медленно тащась вошло в гавань прошлой ночью. Его доклад был леденящим душу.
Заведенный бурей далеко на юг, дальше, чем кто-либо заходил и вернулся, чтобы что-то рассказать, капитал корабля сообщил, что они высадились на острове мертвых. Там они нашли человеческий город, который, очевидно, был уничтожен в предыдущем году.
В городе жили тысячи людей, и он не стал жертвой пиратов Малакки, которые являлись основной проблемой флота в последние годы. Город был разрушен до основания, и некоторые останки мертвецов показывали, что они были съедены. Один матрос, ветеран Великой войны, сказал, что это было похоже на Рим после осады. Здания были разнесены на части артиллерийским обстрелом, и улицы по-прежнему были завалены обломками и стреляными гильзами, и следами крушения воздушного корабля.
Однако город находился более чем на пять сотен миль южнее линии, проведенной по договору с посольством казанов. Присутствие судна в этих водах было прямым нарушением договора и, следовательно, нельзя было официально выполнить никакого запроса на встречах, происходящих дважды в год с послом казанов на нейтральном острове на пограничной линии. Чтобы узнать больше ему придется воспользоваться другими средствами.
Пэт, смотря на Эндрю, чувствовал его беспокойство, и приблизился. — Это казаны, не так ли? Что-то было обнаружено в последнее время.
Отблески былого пламени в глазах Пэта забеспокоили Эндрю, каким-то образом они также возродили что-то в его собственной душе, что-то, что он предпочел бы оставить навеки похороненным.
— Как ты узнал? — прошептал Эндрю.
— Эндрю, дорогой, я чувствую запах войны за тысячу миль. Я уже говорил тебе последние годы, там должно быть что-то еще, и я вижу это в твоих глазах.
Эндрю посмотрел на него внимательно. Он что-то утаивал.
— Ладно, — усмехнулся Пэт, — один из моих офицеров увидел курьера и порасспрашивал этим утром бригаду поезда. Они говорят, что доки и сортировочные станции уже вовсю гудят об этом. Что-то приближается, Эндрю, что-то большое, нечто хуже, чем мы когда-либо знали. Ты ощущаешь это тем же самым способом, как ты чувствуешь бурю задолго до того, как увидишь ее.
Эндрю кивнул, смотря на счастливую толпу, наслаждающуюся этим днем мира; нетерпеливые мальчишеские лица новых офицеров, гордые взгляды родителей, многие из которых были ветеранами, как и он сам.
Мы были настолько же молодыми, осознал Эндрю, когда сражались в нашей войне. Мальчики на самом деле сбегали, чтобы посмотреть на «слона», никогда и не мечтая, что он приведет нас в этот безумный, ужасный мир, и хотя мы были мальчиками, мы быстро стали солдатами.
На мгновение он заметил своего сына на краю толпы, текущий поток курсантов направлялся к традиционному «водопою», на один последний танец, перед отправкой к месту службы.
— Если то, что случилось с эти городом это признак того, кто такие казаны, то будет война. Но это будет их война, — прошептал он, кивая на молодых курсантов, — и Бог им в помощь.